Москва-1939. Отчет оголтелого туриста

И ладно бы ещё села не боясь, занимаясь своими беличьими делами. Сколько таких ручных белок в разных парках мира всегда обстоятельно заняты собой и своей работой. Но эта села напротив и на меня посмотрела. В глаза. Как человек. Смотрит и взгляд не отрывает.

На меня так однажды смотрел… воробей.

Я живу в загородном доме.

Как-то в воскресенье мне довелось три часа бодро косить газон на участке – скинул полторашку килограммов. Залез под душ – жизнь удалась!

Голый захожу в спальню за труселями, а там… Воробей.

Мечется по комнате, трепыхается.

Я далёк от мыслей, что это к несчастью, что это послание от кого-то из загробного мира. Мне по хер.

Но ведь надо как-то избавляться от пришельца, точнее – от летучего.

Я говорю:

– Ну, что, брат, попался? Не ссы, сейчас что-нибудь придумаем.

А он суетится как угорелый, швыряется об шторы.

Я говорю:

– Слышь, хорош, дурака-то включать!

Воробей вдруг взял и успокоился. Опустился спокойно, как детский вертолётик, на прикроватную тумбу, посмотрел на меня.

Здесь было бы очень круто сообщить, что и обратился ко мне со словами:

– Чего тебе надобно, старче?

Но… чего не было, того не было. Хрен там плавал, вместо золотой рыбки.

Я говорю:

– Конечно, было бы клёво, если бы ты вдруг взмолился отпустить тебя! Мол, дорогой за себя дам откуп. Мол, откуплюсь чем только пожелаешь. Ну, как у Пушкина. Всё такое. Потому что, знаешь, проблем у меня – завались. Я так задрочен, что, видишь, уже с тобой разговариваю.

А воробей опять за своё. Разбрасывается по спальне, бьётся о шторы.

Я говорю:

– Да ладно, не заходись!

Раскрываю занавес, открываю балконную дверь и картинно так рукой сопровождаю:

– Прошу на вылет! Пра-ашу!

Воробей, мудак, вдруг ни с того ни с сего, как треснется об пол.

– Ну, здрасьте! – Кричу, – пожалуйста!

Воробей вылетает.

А с улицы до меня доносится:

– И вам здрасьте!

И много улыбающихся девушек с улицы смотрят на меня.

Я ведь был только из душа.

И воскресенье. И солнце. И я картинно так распахнул шторы.

А сегодня четверг, я присел на скамейку в парке и на меня смотрит белка. Внимательно. Можно даже и сказать – оценивающе. Как тогда воробей.

– Знаешь, – говорю, – я далёк от мысли сейчас с тобой разговаривать. Друг друга не трогаем – уже хорошо. Фортель твоего друга воробья может я и не понял тогда. Может он, когда об пол хряснулся – добрым молодцем должен был предстать передо мной. А потом передумал.