Как покорить герцога

А теперь будете утверждать, что именно я виноват в том, что вообще ехал по ней.

– Вздор! – резко ответила Шарлотта, уже теряя терпение. – Вы вправе находиться здесь. А собственно, почему вы здесь? – нахмурив брови, спросила она.

Мужчина наконец встал и выхватил у нее шляпу. Он надел ее, но тут же сбросил, коротко выругавшись, и шляпа упала на дорогу. Шарлотта привстала на цыпочки. Надо же! Он высокий! Это впечатляло.

– В чем дело? Что случилось? Что-то с головой? Но я ничего не вижу.

Но как она могла увидеть? Он был очень высок, что поразило Шарлотту. При ее высоком росте не так уж много ей встречалось мужчин, которым она оказалась бы по плечо. Этот человек действительно заставил ее почувствовать себя неловко.

– Проклятье! – Мужчина прикоснулся к затылку и посмотрел на руку: пальцы были в крови. – За шесть лет войны остаться почти невредимым, а всего в миле от дома – разбить голову! Да еще из-за женщины, не иначе!

От дома? Он сказал: от дома.

Пока он шарил в кармане, отыскивая носовой платок, чтобы зажать рану, Шарлотта смотрела на Рафаэля Дотри, которого в последний раз видела в тот день, когда он уехал на войну, да еще только в своих глупых девичьих мечтах в последующие годы.

Он выглядел совсем не таким, каким она помнила его.

Этот человек казался в два раза крупнее того Рафа, которого она знала прежде, – хотя, возможно, все дело было в том, что он весил на добрых три стоуна больше, чем тот долговязый юноша, из-за чьей широкой искренней улыбки у нее подгибались колени.

Но черты его лица казались более резкими, мужественными, а кожа стала смуглой, как у фермерских работников… за эти годы солнце и ветер продубили ее, и в уголках глаз появились морщинки.

Шарлотта снова оглядела его.

Это не были глаза Рафа. Цвет тот же – глубокий, карий, почти золотистый. Но взгляд их стал тяжелым.

Глаза человека, умудренного годами, а не те смеющиеся глаза мальчика, которого она знала прежде. Эти глаза видели то, чего она и представить себе не могла.

Шарлотта подавила легкую дрожь: ее охватила какая-то смутная робость, к которой, однако, примешивалось откровенное любопытство.