Одиночка

Ей показалось, что внутри этого комка теплится живая искорка. Она видела, как искорки падают с неба, как они вылетают, когда между собой сталкиваются булыжники, но ей даже в голову не приходило, что они могут быть и в воде. А теперь перед ней – искорка из холодной реки, непогасшая, живая, затаившая в себе яркий свет.

Медведица наклонилась и осторожно подобрала мокрый комок передними лапами. Он не пошевелился и показался ей бездыханным. Но все-таки это был не мусор, а чей-то детеныш, и когда он открыл глаза, медведица ясно разглядела ту самую искорку, о существовании которой до сих пор лишь подозревала.

Над горизонтом всходило солнце, и его первые лучи отразились в зрачках малыша. И тут медведица с изумлением увидела в них свое собственное отражение. Ее отражение в глазах детеныша, который родился не от нее и даже не от ее сородичей!

«Это волк, – догадалась она. – Я хочу умереть, а он хочет жить».

Она устремила взгляд туда, где располагалось созвездие Великого Медведя. К этому времени звезды уже скрылись в солнечном свете, но медведица была уверена, что волчонок – послание от Урсуса, недовольного ее недостойным решением.

Значит, ее время еще не пришло, и ей не следует искать смерти. А бедный щенок вовсе не случайно вцепился в ее ногу: он – дар ей от реки.

Фаолан, – прошептала она. Я назову тебя Фаоланом.

Слово «фао» значило и «река», и «волк». А «лан» издревле переводилось как «подарок».

Ты мой речной подарок, пробормотала медведица и прижала волчонка к груди.

* * *

Неужели это Кормилица? Щенок почуял среди густой шерсти запах молока и инстинктивно потянулся носом к его источнику. Но чем ближе он подбирался, тем сильнее его охватывало смущение. Запах казался немного другим, вкус тоже отличался от прежнего. Да и звук, доносившийся из глубины, из-под шерсти, тоже был новым и необычным: на смену реву реки пришли глухое ритмичное биение и булькающее клокотание. Когда медведица прижала Фаолана к себе, чтобы он пососал молока, волчонок испугался нахлынувших на него запахов, вкусов и звуков.

Но все же он чувствовал себя в безопасности. Это была другая Кормилица: громадная, во много раз больше, чем прежняя, и до него доносились биения ее огромного сердца и урчание ее живота. Но постепенно он привык к этим звукам. Они смешались с всплесками волн и его собственным тихим причмокиванием.

Он все сосал и сосал. Весь мир для него сейчас превратился в молоко густое, сытное молоко.