Небесные всадники

Там, в полутьме сгустившихся сумерек, он одним движением, обрывая и ломая крючки, распахнул камзол, чувствуя себя так, будто вырвался из самой гущи ожесточённой битвы.

Он не сразу заметил сидящую на корточках у двери кабинета фигуру. Фигура поднялась, похожая в полутьме на паука-сенокосца из-за длинных рук и сутуловатой спины.

– Аче! – воскликнул Амиран, чувствуя к подмастерью смешанные чувства. Вроде бы и обижаться нет причин: он всё же человек подневольный, но Амиран привык считать его своим приятелем. – Ах ты, предатель!

Аче явно смешался, пробормотал:

– Я не мог промолчать, ваше высочество.

Амиран примиряюще похлопал его по плечу.

– Я сам виноват. Наслушался старинных баллад о влюблённых, побеждающих все преграды на своем пути. И не учел, что хоть и царевич, а живу не в сказке.

Аче помялся немного и сказал:

– Я хочу вам кое-что показать, ваше высочество.

– По приказу своего учителя? – фыркнул Амиран.

– Нет, мой господин. По приказу своей совести.

– Что ж, веди.

В той части дворца, куда повел его Аче, Амиран никогда не был. Здесь не было ничего интересного: кладовые, полные ковров, погрызенных мышами, и сломанной мебели, годящейся только на растопку, но имевшей невероятную историческую ценность. Амиран не был уверен, что потомки будут так уж счастливы копаться в этом хламе, но так и быть, пусть лежит…

Аче завел его в крохотную клетушку, пахнущую сыростью и мышами, и отворил небольшую заслонку в самом темном углу.

Амиран подошел к ней, прильнул лицом и сдавленно выругался. Кабинет брата был как на ладони.

– Бездна меня побери! Здесь ведь должна толпиться очередь из шпионов!

– Дырку проделал я, – скромно заметил Аче.

– Зачем?

– Мой учитель, он… не совсем тот, за кого себя выдаёт.

– Что ты там лепечешь, дурак? – неожиданно разозлился Амиран. – Если есть что сказать, говори прямо! Загадки – не твой конёк!

– Смотрите, смотрите, – шикнул подмастерье на цесаревича.

Исари стоял у окна, вцепившись руками в подоконник так крепко, что побелели костяшки, и даже не обернулся на вошедшего в кабинет придворного художника. Тот уселся в кресло, не дожидаясь приглашения, достал из кармана табак и бумагу, принялся сворачивать самокрутку. Такие мало кто курил при дворе.

Иветре вел себя нарочито развязно, будто в портовом кабаке, а не в царском кабинете.