Сотня: Сотня. День 21. Возвращение домой

– Я вовсе не это имел в виду, – отрезал Уэллс, с лица которого ушла сдержанность, обычно свойственная политикам. Сейчас его черты были искажены гневом. – Мы не будем устраивать голосования по поводу убийств.

– Почему нет? – вздернул брови Грэхем. – Что хорошо для твоего папочки, подойдет и для нас.

Толпа одобрительно загудела, и Беллами, услышав это, вздрогнул и закрыл глаза. В подобной ситуации он сказал бы слово в слово то же самое, что говорил сейчас Грэхем, но только для того, чтоб поддеть Уэллса.

– Совет не казнит людей для развлечения, – в голосе Уэллса звучала ярость. – Чтобы человечество не погибло, приходится прибегать к экстраординарным мерам. Иногда они бывают жестокими, – Уэллс сделал паузу. – На Земле мы можем сделать все иначе. Лучше.

– И что? – зарычал Грэхем. – Предлагаешь нашлепать ее по попке, а потом взять со всех честное-пречестное слово не нарушать правила?

Послышалось несколько сдавленных смешков.

– Нет, – тряхнул головой Уэллс, – должны быть какие-то последствия, тут ты прав. – Он набрал в грудь побольше воздуха. – Изгоним их из лагеря.

Голос Уэллса звучал твердо, но, когда он повернулся к Беллами, в его глазах была написана странная смесь боли и облегчения.

– Изгоним? – переспросил Грэхем. – Чтобы они могли тишком пробираться сюда, когда им заблагорассудится, и тырить у нас что плохо лежит? В жизни большей хренотени не слышал.

Беллами открыл было рот, но его слова потонули во все усиливающемся гуле голосов.

– Кажется, Уэллс дело говорит. – Все замолчали и повернулись к ней. – Только пусть они пообещают никогда не возвращаться.

Беллами крепче обнял обмякшую Октавию, улыбнулся ей и кивнул:

– Мы уйдем на рассвете.

Странно, он же с самого начала собирался уйти. Почему же теперь испытывает не облегчение, а тревогу?

Огонь догорел, и ночь накрыла лагерь, словно плотным одеялом, приглушая шаги и голоса.

Беллами устроил для Октавии временное лежбище на короткой стороне поляны, возле обломков челнока. По молчаливому согласию, они решили не проводить эту ночь в палатке. Октавия свернулась калачиком на своем одеяле и закрыла глаза, хотя ясно было, что она не спит.