Брачная ночь с горцем

Торн опустил взгляд на свои руки – и ощутил острое желание их отрезать. Боясь совершить какую-нибудь несказанную глупость, он скрестил руки на груди, обхватив себя за плечи. Увы, мышц под ладонями почти не чувствовалось. Как хотел он сейчас быть таким же мускулистым, как Лиам, или хотя бы плотным и мясистым – как Хеймиш!

Но он – всего лишь мальчишка. И ничто из того, что пережил он за этот час, не сделало его мужчиной. Так что ему нечего было рассказать Каллуму. А если попробует – Каллум выслушает его рассказ с омерзением или, того хуже, с жалостью.

– Нет на свете ничего позорнее и презреннее слабости! – отчеканил лэрд, впившись Торну в лицо своими змеиными глазами. – Ты весь в свою мать! Что ж, по крайней мере, двое моих старших – настоящие мужчины! – И он хлопнул Хеймиша по плечу.

– Отец, эта шлюха, возможно, заговорит, – заметил Хеймиш-младший. – И у нас возникнут неприятности.

– Не беспокойся. Есть много способов заставить ее молчать.

От этих слов, – а еще более от тона, каким они были сказаны, – Торн содрогнулся.

Ему хотелось разорвать себя на части, содрать собственное жалкое мясо с ни на что не годных костей. Хотелось бежать из этой комнаты и никогда не возвращаться. Хотелось сорвать с сапога отца острую шпору, воткнуть ее в черный отцовский змеиный глаз и положить конец мучениям матери и своим.

Но знал: даже если и решится на такое – с отцом ему не совладать.

«Пока не совладать!» – мысленно добавил он, чувствуя, как вскипает в сердце ненависть.

– В Гэйрлохе сегодня вечеринка, а кровь у меня все еще кипит, – зевнув, заметил лэрд. – Пожалуй, поеду туда поразвлечься.

– Отец, можно и мне с вами? – спросил Хеймиш.

– Что ж, едем вместе. Там будет одна бабенка, к которой я уже давно присматриваюсь, и сегодня она точно не скажет «нет»!

И Торн остался один. Обнаженный – если не считать килта и одного шерстяного чулка.

Он не знал, сколько простоял так, во тьме, едва разгоняемой тусклыми огоньками свечей.

Колеблющиеся тени на стенах болезненно напоминали об ужасах, свидетельницей которым стала сегодня эта спальня. Сбитые простыни, пятна крови… О боже! Он отвернулся, не в силах смотреть.

Наконец к нему вернулась способность двигаться, и ноги понесли его по коридорам в то единственное место в мрачном замке, где он находил утешение, – в покои матери. Скрип двери пробудил ее от дремоты. Торн едва помнил, как бросился на пол у ее ложа и рассказал ей все.