Гравюра

Он заказал кофе, меренги и сел к окну, отметив про себя, как стыдно волновался каждый раз, когда отвечая на вопросы, она смотрела прямо в глаза. За окном снег густо полетел, задымил вымощенную квадратными плитами пустую стоянку и высокий тёмно-красный рифлёный забор за ней и тусклый скат оцинкованной кровли. Трио из контрабаса фортепьяно и гитары негромко звучало из динамиков, умело извлекая из мелодии то светлую печаль, то грусть, то иронию. Он медленно пил кофе, кусал меренги, казалось, с хрустом на весь зал крошащиеся на зубах.

Они были вдвоём, и как только он поднимал от стола голову, она смотрела на него, словно чего-то ждала. Наверное заказа или счёта, но ему казалось, она хотела, чтобы он заговорил. Неожиданно она вышла из-за стойки. Её еле слышным шагам, как редким ударам струны контрабаса, лихорадочным перебором клавиш фортепьяно отзывалось его сердце. Она спросила, может ли взять блюдце из-под пирожного, поинтересовалась, желает ли он ещё что-нибудь, и, как ему показалось (или мечталось), задержалась на лишнюю пару секунд.

Он не нашёлся, что сказать, остался неподвижно сидеть на стуле, подставив кулаки под подбородок, и то смотрел в окно, где выглянуло солнце и искрило на густой чешуе капель, то в освещённый дверной проём за стойкой, откуда раздавался её мягкий грудной голос, которым она перечисляла кому-то меню юбилейного банкета, то подглядывал осторожно, как склонив голову, так что её волосы свешивались над стойкой, она ловко набивала на калькуляторе цифры, а после записывала в тетради.

Он встал, сиплым от молчания голосом поблагодарил и торопливо вышел.

На улице в спину летел сильный ветер. Ему вспомнилось, с неудобным чувством вины и слабости, как она порывисто вышла из-за стойки в зал, неестественно бодро и громко попрощалась.

Между колеями, как полиэтиленом затянутыми зеленым тонким льдом, остров жухлой травы. В седую от инея траву крутобокими ладьями погрузилась пара белых голубей. Он шагнул к дощатому забору тёмному от влаги, на котором театральной маской греческой трагедии отпечатался иней.

Птицы кружили в низком осеннем небе. На подбородок и шею, до того надёжно упрятанные в бастионе шарфа, налетел пронзительный ветер, который выдувал тепло стремительно, будто кавалерия, прорвавшаяся через проломленные ворота, выметала разбегавшийся гарнизон.