Метро 2033: Логово

Так же он должен был вставать, когда приходили конвоиры, чтоб вести его куда-нибудь. Но это случалось нечасто. Его могли повести только к доктору на осмотр. Или к оперуполномоченному на допрос. Но все вопросы у следствия к нему давно отпали: дело Душителя из Южного Бутово закрыто, все тела с его помощью нашли. Он хорошо помнил следственный эксперимент, где показывал на пластиковом манекене, как именно душил свои жертвы.

Осталось отсидеть всего 20 лет. После 25 лет возможно было условно-досрочное освобождение. Правда, еще никто не дожил, но вдруг он будет первым?

«Ну да, я убил… убил их всех.

Ведь я же сам признался. Я выродок и мразь, недостойная жизни. Пытался сдержаться. Каждый раз. Но это было сильнее меня».

Он до последнего надеялся, что его признают невменяемым. Даже симулировал припадки и бред. Но – не прокатило.

«Отдавал себе полный отчет в своих поступках».

Свидания ему были вроде бы положены, два раза в год. Но некому было его навещать. Для матери он все равно что умер. Православный батюшка к нему не приходил ни разу с тех пор, как он сказал, что их Христос – сын не бога, а сатаны.

Видимо, посчитал, что эта душа окончательно погублена.

Так что когда он услышал шаги и звон ключа в замке, у него мороз пробежал по коже.

У тюремного врача он был недавно. На прогулку так рано никогда не водили. К работе их не привлекали, хоть на том спасибо.

За эти годы он научился различать всех надзирателей с этого этажа по походке и звуку шагов.

Но это были новые люди. Рослые, звероватые, с плохо выбритой щетиной.

Это означало, что ожидать от них можно всего. Он за годы заключения навидался всякого и знал, что тут одни нелюди охраняли других, а все законы и конвенции – только для внешнего мира.

Когда они спускались вниз по лестнице, его вели трое, а не двое, как всегда. Один шел сзади. Гулко отбивалась дробь шагов по плиточному полу, эхо металось по коридору, как раненая птица.

Но вместо того, чтобы пойти к выходу из корпуса, они направились еще дальше по лестнице. Вниз.

Перед тяжелой железной дверью в подвал ему завязали глаза. Ледяным холодом выплеснулась на поверхность мысль, которая до этого билась где-то в глубине.

«Сейчас заломят руки, подведут к мешку с песком, чтоб не было рикошета…»

Он не слышал, чтобы мораторий отменяли. Но за это время вполне могли.

«Сейчас будет выстрел. Сейчас. Мама, мама, прости…»

Но вместо этого его силой уложили на носилки. Грубо зафиксировали ремнями.

Кольнуло руку на сгибе локтя.