Дети августа

Вы же меня знаете! Пожалейте! Все буду делать… Искуплю! Чем хотите искуплю!

Он попытался даже вскочить, но его пнули под колено, и он завалился на бок, воя от нестерпимой боли.

– Скормите его волкам. Вот где его братишки, – посоветовала тетя Маша, женщина с лошадиным лицом в шерстяном платке. – Такое только кровью искупается!

Она смотрела на приговоренных с такой ненавистью и цедила такие ругательства сквозь зубы, что Окурку показалось, будто при слове «искупается» она представляет, как плавает в их крови.

Нет, у нее не умирал ребенок. Те, кто терял, так себя не ведут. Так ведут себя те, для кого ненависть вместо хлеба.

И вдруг лицо женщины перекосилось, превратившись в маску, глаза закатились. Она рухнула, как подрубленное дерево, и забилась в корчах, с каждым спазмом ударяясь об землю. Изо рта у нее пошла белая пена, как из огнетушителя, которая тут же окрасилась красным – то ли она прикусила язык, то ли разбила губы, дергаясь так, будто через нее пропускали ток.

Окурок быстрым шагом направился к тетке сквозь толпу – остальные ничего не заметили, загипнотизированные другим зрелищем. Он не очень умел оказывать помощь при такой штуке, но знал, что ложку в рот совать не надо – хуже будет. Он понимал, что главное – не дать ей разбить себе голову о камни. Приподнял, снял с ее головы платок, уже окровавленный, оттер с лица красную пену и передал тетку на руки Мишке – соседскому пацану лет четырнадцати-пятнадцати в мешковатой ветровке, круглому сироте, который тоже смотрел на судилище, не отрывая взгляда.

– Помоги, у нее пилепсия, – и погрозил кулаком, мол, только забей на мою просьбу.

– Помогу, дядя Дима, – шепнул стервец, укладывая женщину на землю так, чтоб не задохлась. – Если в отряд возьмете.

«Да откуда он знает? Я ж, блин, еще никому не говорил! – обалдел от такого коленкора Окурок. – Ладно… стрелять вроде умеет, высоченный, хоть и мосластый. А пару лет можно ему накинуть для сурьезности. И все же надо потом узнать у паршивца, как он догадался…»

– Не гони лошадей, – ответил он пареньку.

Разговор занял всего минуту, но именно в это время все и произошло.

Димон не смотрел в ту сторону, когда раздалась команда, произнесенная с легким акцентом:

– Руби!

И этот звук, который он запомнит надолго… Когда Димон повернулся, ножи уже поднимались, окровавленные.