Отдана чудовищу

А ноги. Я все больше раздражалась.

– Слышь. Страшила, – услышала я бас Глеба, но сделала вид, что не слышу его. – Оглохла что ли? – он открыл калитку, в два шага догнал меня, схватил за руку, развернул к себе лицом.

– Я к тебе обращаюсь. Ты что, к тому же глухая?

– Что надо? – поджала губы. Мало того, что он обзывает меня, так ещё и при Маше. А я итак комплексовала по поводу своей внешности. Он унизил меня, перед подругой.

– Откажись от свадьбы.

– Как? Ты же слышал, что он убьет отца?

– Да перестань ты прикрываться отцом! На тебе даже престарелый слепой не женится.

А тут такой вариант нарисовался. И как удачно все складывается!

– Да лучше престарелый слепец, чем такое чудовище как ты! – что я ему сделала? Почему он так жесток со мной? Глаза Глеба зло сверкнули. Он схватил меня за шею и приподнял.

– Откажись.

– Твой отец. Сам его и переубеди.

– Его приказы не обсуждаются.

– Высокие семейные отношения? – ухмыльнулась я. Глеб отшвырнул меня. Падая, перевернула на себя воду для цыплят.

– Сделаю тебе ребенка, так и быть! И больше, чтобы мои глаза тебя не видели! – он ушел, громко хлопнув калиткой.

Так и быть?! Одолжение мне делает? А меня он спросил? Мне это надо? Ребенок должен рождаться в любви, как у моих родителей. А не по приказу.

Вся мокрая грязная, упала на согнутые колени лицом и заревела.

А может и правда сбежать?

– Леся, – ласково приговаривает Маша, поглаживая меня по спине. – Не стоит плакать из-за всяких уродов. Прости, я тебе не поверила.

Теперь вижу какой он, – я вытерла слёзы. Совсем забыла про подругу. Допустила, чтобы меня жалели.

Я поднялась. Маша помогала мне отряхнуться.

– Не стоит. Я сейчас переоденусь, – прикусила щеку изнутри, чтобы не давать волю слезам. Так легко плакать, когда тебя утешают. Так же было, когда я тосковала по маме. Чем больше меня жалел папа, тем больше я рыдала. Но с таким хамским отношением к себе, никогда не сталкивалась.

Я знаю, что не красавица, слышала иногда перешептывания наших старых кумушек.

Они сетовали на то, что я так и останусь одна. Но в лицо вот так открыто называть меня «Страшилой», никто не осмелился. Может, потому что боялись отца.

И самое ужасное, что при первом взгляде на Глеба, когда я ещё не знала кто он и зачем пришел, я любовалась им.

– Придурок! – Маша заботливо вытерла слёзы с щек. И поспешно обняла меня. – Ты самая красивая, самая добрая, Лесь, – взяла меня за лицо, заставляя смотреть на нее.