К центру

Уверяла себя, что у неё всё получается либо неправильно, либо очень плохо и слабо.

А вот и пришло её имя, Крошка. Анастасия. Земное имя. Царское.

Анастасия делала домашние дела вполсилы из-за усталости и раздражения, нарушала обещания, грубо возмущалась миром и людьми вокруг. Так и попадала в иллюзорную точку собственной никчёмности – отвергая себя.

Она уводила самооценку на низший уровень – добивала её неприглядными делами, едкими доказательствами своей бестолковости, которые выдумывала или брала у близких людей.

В итоге она взрастила мощное дерево боли и ужаса, а вокруг густой бурьян травм, который не позволял ни срубить его, ни подступиться.

Вечерами же Анастасию окутывало глубочайшее безразличие. «Лучше не станет, я обречена, мир безнадёжен», – пело нечто внутри неё. Она кивала в такт и погружалась в ритм тягучего разочарования. Завораживающий, поэтичный, вязкий ритм. Удушливый и монотонный, он не оставлял никаких шансов на иную реальность. Ритм пустоты. Ритм бездны бытия.

Всё, с чем пришла она на землю, было забыто. Новое, созданное стало ближе и яснее. И в потоках ощущений поменялись местами верх и низ, день и ночь, зима и лето. Чёрное и белое проявилось, раздало ярлыки, разнесло жизнь по категориям, обмануло, затемняя светлое и выбеливая тёмное.

«Что ты делаешь, Анастасия?! – кричал Мир. – Ты же губишь себя и меня внутри!»

Но она не слышала. Отторжение себя завораживало, уводило в болезненном танце от истинного, и глубокая ничтожность царила в мире внешнем и внутреннем.

Самовлюблённость тоже не дремала. Получив открытый доступ к тонким струнам Души и сознания, она, словно паразит, рождала новые обиды внутри Анастасии: на себя, на мир, на людей.

***

И это дерево пороков теневых являть посмело новое в других: рождало боль, волну зависимости, грубость, что заставляли рядом всех идти на гнусность. Терзать телесно приходилось людям, себя забыв в отчаянье, друг друга. Удары, жертвы, битое стекло. Порезы, синяки, но, как назло, всё это не рождало состраданья, а только новые пророчило страданья, телесные, душевные терзанья.

Границы, нормы нарушались смело. Мыть кровью пол – обычное здесь дело. Мораль же отвернулась, обессилев. Любовь и честь ушли, едва заметив, как далеко заходят существа, не видящие граней, но тела отдав потокам грязи истеричной. Им застил гнев глаза; забыв приличья, они заходятся до белого каленья. И ладно только бы они – таких здесь поколенья.