Ангел

– За каким дьяволом вас сюда занесло, негодяи вы отпетые? – Мужчина с имбирной бородой отложил журнал и ненадолго перевел взгляд на Сола.

– Там кому-то устроили серьезную взбучку, – ответил Сол. – Мы просто решили спрятаться.

Теперь по всему крылу доносились крики и звуки шагов.

– Когда же я все-таки смогу досыта пожрать, черт бы их всех побрал? – злобно пропыхтел Спаркс.

– А кто ваш новый приятель?

– Его зовут Гейб. Гейб, а это Ашер.

– Стало быть, Гейб, – произнес Ашер, и искорка промелькнула в его глазах.

Он протянул ладонь, но Гэбриел ограничился приветственным поклоном, а руки не пожал.

Ашер улыбнулся.

– Что ж, как угодно.

– Привет, – с откровенной неохотой сказал Гэбриел.

– Кого там молотят? – спросил Ашер у Сола, опираясь на его плечо, чтобы выглянуть в проем двери.

– Энди Уелша. Перехватили на лестнице. Похоже, плохи его дела, – ответил Сол.

– Может, они наконец распробовали его стряпню? – попытался пошутить Спаркс.

– А разве Уелш не с тобой сидит? – снова спросил Ашер у Сола. – Твои сокамерники сгорают чаще, чем у кого-либо другого.

– Я все равно хотел просить перевести меня в другую камеру. Уелш круглый идиот, – сказал на это Сол.

Спаркс быстро высунул голову из камеры, чтобы посмотреть на происходящее снаружи.

– Запереть двери! – послышалась громогласная команда, отданная Барраттом.

– Нам надо быстро вернуться к себе?

– Не надо. Оставайтесь здесь. Они просто хотят убрать всех из крыла, чтобы устранить следы избиения, – сказал Ашер.

– Как думаете, его прикончили? – спросил Спаркс.

– А тебе лишь бы хреновы сплетни собирать, – резко оборвал его Сол.

– Мне пойти взглянуть? – предложил Кензи.

– Не парься. Он явно живой. Иначе началась бы суета покруче этой, – сказал Сол, которому, как обычно, не изменил здравый смысл.

– Сосиска и пюре, вот чего я хочу, и только-то, – проворчал Спаркс.

– Хватить уже нытья про столовскую отраву! – рявкнул на него Кензи, обвивая руками живот.

Гэбриел ел немного и успел похудеть с тех пор, как угодил в тюрьму, но загвоздка заключалась в том, что каждая трапеза была настолько скудной, чтобы заключенный мог продержаться до следующей, а потому любая задержка становилась ненужной жестокостью, лишним злобным напоминанием, где они находятся.