Тень хранителя

Практически по стойке смирно, успев неуловимым движением пнуть кого-то из шакалят, не понявших, кто вмешался в их драку.

С преподобным старцем Варамом шутки были плохи. К его словам прислушивался сам отец-настоятель монастыря. А братья, отвечавшие за безопасность, так и вовсе исполняли его просьбы, как команды.

– Как звать тебя, отрок? – Келарь попутно сурово обвел взглядом младших учеников, и они, все правильно поняв, предпочли тихо раствориться, забрав с собой стонущих товарищей.

– Олег, – отозвался мальчик и внезапно добавил: – Меня просили вам это передать.

И под выпученный взгляд старшего ученика мальчик протянул келарю невесть как спрятанную баклажку из космического алюминиевого сплава с крепким алкогольным напитком.

Келарь без колебаний принял подарок, затем, аккуратно переставив больную ногу, грозно сказал:

– Послушник, реки свое имя. – При этом преподобный старец Варам успел бросить мимолетный взгляд на этикетку, чуть хмыкнуть и отправить фирменную фляжку в широкий карман своей сутаны.

– Багри, святой отец. – Юноша украдкой стянул кастет и вновь замер. Все оказалось намного сложнее, чем полагал молодчик, и теперь он истово молился про себя, чтобы выйти из этой истории сухим.

– Отведешь этого мальчишку к монаху Ибрагиму. Скажешь, пусть пока у него в подвале посидит. Проследишь, чтоб с кухни ему еду принесли. Обо всем случившемся забудь. И щенкам своим накажи рта поганого не открывать. Не было ничего.

– И мальчишки?

– И его тоже не было. И еще.

Напуганный старший ученик выполнил приказ старца в точности. Почти бегом он отвел Олега в нижние погреба хозяйственных галерей монастыря. Там, сдав мальчишку на руки иноку Ибрагиму, тут же бегом бросился назад в свою школу. Инок ничем не высказал своего удивления. Словно ему каждый день присылали побитых и истощенных голодом мальчишек.

– Значит, ты посиди пока тут. А я узнаю, что мне с тобой делать, – изрек после раздумий Ибрагим и подвинул мальчику плошку с собственным обедом.

Олег даже не обратил внимания, что инок вышел. Он с упоением начал жевать гречневую кашу, которую ему подал этот добродушный монах. И про себя пытался с некой толикой фатализма понять, кто он есть. Осознание своего собственного «я» вернулось к нему ровно в тот момент, когда его толкнули в объятья этого грузного монаха, ничего толком не объяснив.

Контраст был разителен.