Убожественная

Стареешь, девка… Плачет волк, в капкан защелкнутый.

Бегу по скотному двору – дурная курица.

Хозяин курит самокрутку, ждет да хмурится.

Ох, ловко, шельма, топором оттяпал голову.

Сироп малиновый – по лезвию… По холоду…

Чего кривисся, ситный друг, слова не нравятся?

Живешь ты или не живешь – какая разница?

Хоть именины, хоть поминки – гости пьяные,

Да лики скорбные икон, лампадки смрадные.

Гляжу, как жихарки вокруг пыхтят да маются.

Живем мы или не живем – какая разница?

Кому – деньжат, кому – внучат, кому – спокойствия.

На сердце – панцирь-береста тугими кольцами.

То кровь иль тесто запеклось, присохло коркою?

Не отодрать, не отмолить… За кончик дергаю.

Рвануть бы с хрустом… Чтобы сразу… Только боязно.

А ну как высадят в лесу глухом из поезда?

Вот и бреду себе вперед, слепая странница.

Живу я или не живу – какая разница?

Тук-тук… Тук-тук… Стучит моя клюка по камушкам.

В котомке драной хлеб да соль, да дырки в варежках.

Семь пар сапог железных – сбиты-стоптаны.

Пошла бы дальше босиком – дороги порваны.

Искала щастье, а беда кружила около.

Кадриль плясала, грязным пальцем по лбу щелкала.

День четвертый

– Че, мля, стоишь, как неродная?!

От хриплого матерного окрика за спиной я испуганно завертела головой и чуть не свалилась в разлегшуюся прямо передо мной огромную, как океан, праматерь всех луж нашего района.

– Че стоишь?! – вновь заорала бабища. – Приличным людЯм пройти не дает, памятник!

Протяжно рыгнув, она целеустремленно зашагала мимо меня и прямиком через лужу, всколыхнув ее илистые глубины. На исполинском тылу бабищи обнаружился короб, битком набитый пустыми бутылками, мятыми алюминиевыми банками и тряпьем. Неожиданно бабища наклонилась, запустила руки в лужу по самые локти и выудила оттуда облепленный грязью рваный сапог.

– По улице ходила голодная Годзилла, – обалдело пробормотала я ей вслед и с раздражением уставилась на урбанистический куб отделения милиции. Он уныло серел на другом берегу гигантской лужи, охраняемый ею, как средневековый замок рвом.