Последние часы. Книга II. Железная цепь

Весь сезон он вместе с Корделией посещал смертельно скучные великосветские сборища, но она редко видела своего жениха вне стен аристократических салонов. Иногда он присоединялся к ней и ее друзьям во время действительно интересных вечеров – например на посиделках в таверне «Дьявол» или на чаепитиях у Анны, – но даже в обществе ровесников он выглядел рассеянным и погруженным в себя. У них почти не было шансов поговорить о совместном будущем, но, даже если бы такая возможность появилась, Корделия не знала бы, что сказать.

– Лейли?

Корделия спустилась в вестибюль, пол которого был отделан изразцами с узором в виде мечей и звезд, и сначала решила, что внизу никого нет. Лишь услышав голос Соны, она заметила мать – та стояла у окна, выходившего на улицу, и тонкой рукой придерживала тяжелую портьеру. Вторая рука лежала на округлившемся животе.

– Это действительно ты, – произнесла Сона. Корделия заметила, что круги под глазами у матери стали темнее. – Куда ты опять уходишь?

– Паунсби устраивают катание на санях на Парламентском холме, – ответила Корделия.

Сона заставила себя улыбнуться.

– Волноваться накануне свадьбы – это совершенно нормально, Лейли joon[3 - Дорогая (фарси).]. Я себе места не могла найти от ужаса в ночь перед свадьбой с твоим отцом. Я едва не уехала на первом поезде в Константинополь.

Корделия вздохнула, и улыбка матери погасла. «О боже», – пронеслось в голове у Корделии. Ведь прошла уже целая неделя после того, как ее отца, Элиаса Карстерса, отпустили из Басилиаса, госпиталя Сумеречных охотников в Идрисе. Он провел там несколько месяцев, чтобы вылечиться от алкоголизма – намного дольше, чем они предполагали сначала; всем трем остальным членам семьи Карстерс было прекрасно известно о природе его «болезни», но в разговорах они никогда не касались ее даже намеком.

Элиас должен был приехать в Лондон пять дней назад, но от него до сих пор не было никаких вестей, если не считать короткого письма, отправленного из Франции. Он даже не обещал вернуться ко дню свадьбы Корделии. Положение было неприятным и затруднительным, причем вдвойне неприятным оттого, что ни мать, ни брат не желали обсуждать его с Корделией.

Девушка сделала глубокий вдох и рискнула заговорить:

– M?m?n.