Дама и лев

Они только и умеют, что жрать и летать кругами, да и охотников часто путают с дичью. Вот велю как-нибудь приготовить нам соколиного супа, хоть затраты как-то окупятся. Да и дрессировщика бы сварить не мешало.

Аэлис улыбнулась и посмотрела на отца с нежностью. Филипп Сент-Нуарский был уже в летах, но полон жизни и меч свой носил молодцевато. Его отороченный медвежьим мехом плащ так и мелькал, внушая ужас подданным, когда он буквально прыжками носился по замку, разгневанный ошибкой сенешаля при сборе подати или любым другим непорядком в доме.

Аэлис только открыла рот, чтобы ответить отцу, когда вмешалась супруга господина, её мачеха.

– Дорогой Филипп, господин мой…, вы несправедливы. Добрый малый делает всё, что в его силах, если учесть, по каким склонам и зарослям ему приходится продираться. Вы ведь не забыли, что эти птицы, предназначены для охоты в открытом поле, а не на крутых холмах, усыпанных камнями, где кишмя кишат ящерицы, и где не сыщешь и небольшой полянки, над которой сокол мог бы парить. Чудо ещё, что он, бедняжка, вообще может летать, – и она одарила мужа ослепительной улыбкой.

Госпожа была молода, постарше Аэлис, но ещё далеко не матрона. Когда мать Аэлис взяла её на службу в замок, чтобы присматривать за малышкой, ей едва исполнилось пятнадцать, она прятала испуганные глаза, заслоняясь густой и длинной светлой шевелюрой, такой редкой для служанки. И тогда уже можно было позавидовать её статной фигуре, хотя и широковатой в бёдрах и в плечах, но рыцарям, служившим в замке это, похоже, очень даже нравилось, да и отцу тоже, как не без горечи должна была признать Аэлис.

Какое-то время молодая служанка делила постель с Филиппом, и связь его с нею, вместо того, чтобы стать очередной мимолётной победой, крепла, отчего жену господина, мать Аэлис, снедала тоска. Аэлис прогнала воспоминания о том давно прошедшем, но всё ещё казавшемся ей близким времени, одна мысль о котором рождала в ней ощущение бессилия и злобы. Сейчас Жанна была замужем за её отцом и, как некогда мать Аэлис, распоряжалась жизнью замка.

– Вы как всегда правы, госпожа, – ответил Филипп, подходя к жене и целуя её в губы. – Кто, кроме вас, способен постичь нежный птичий нрав…

– Даже такой хищной пташки, как сокол?

Жанна оглянулась, гневно сверкнув глазами, на её прекрасном лбу уродливо вздулась вена. Вопрос задала не Аэлис, хотя была бы рада, если бы он сорвался с её губ: это был Луи Л’Аршёвек, только что осадивший на всём скаку коня, поравнявшись с охотниками.