Вольник

– Все еще будешь упрямиться, вольник? – усмехнулась, видя, как он дернулся во время удара.

В ответ мне махнули головой и приняли кнут. Первый удар был слабый, слишком.

– Не засчитывается, – постаралась говорить спокойно. – Все еще двадцать ударов.

Раб практически зарычал, но вовремя взял себя в руки. Меня лишь раззадоривало, что он ослушивается и продлевает мучения нерадивой игрушки. Я всегда могла отдать ее смотрителям. Те любили забавляться с такими слабыми экземплярами, ломая их психику. Женские образцы всегда были легкими в плане подчинения.

Взмах плети, пронзительный крик и кровавая полоса. Секунда и очередной удар. Вольник бил не останавливаясь, считая вслух. Раз, два, три, четыре, пять… Я даже залюбовалась процессом. Обнаженный до пояса раб с привлекательным, можно даже сказать красивым, телом приводит в действие наказание. Спина игрушки покрывается очерченными кровью полосами. Что удивительно, он так ловко управляется с плетью, что все удары приходятся на свободные участки тела.

Раб оборачивается на меня в нерешительности. Ах, да, девка уже перестала кричать, лишь хрипит при ударах, пребывая в отключке.

– Продолжай, – скривилась. – У тебя есть три секунды, иначе наказания не будет засчитано и повторится завтра.

Ненависть в его взгляде буквально выплескивалась на меня. Он молча умудрялся показать, что мечтает убить меня самой мучительной из смертей.

Глубокий вдох раба отображается в перекате его рельефных и тугих мышц. Вольник мешкает, а я начинаю считать от трех до нуля. На последней цифре вижу взмах хлыста, который рассекает спину только начавшей приходить в себя вещичке. Снова крик, которым она буквально захлебывается. Он специально ударил поперек всех имеющихся отметин, чтобы она отключилась. Девка теряет сознание, а раб быстрыми движениями рисует еще четыре полосы на ее спине.

– В подвал его и не кормить до утра. Но в этот раз не забудьте, что на утренней тренировке должны быть все до единого, – последние мои слова направленны уже на смотрителей. Ведь это их косяк, который не допустим. И они виновато опускают головы, боясь даже заикнуться о прощение.

Вечер я провожу на огороженной половине поместья, где располагаются казармы бойцов.