Люцифер. Том 2

Хотя больная по-прежнему металась на постели, но бред сделался слабее, и она только изредка вскрикивала и стонала. Наконец, мало-помалу, припадок кончился; черты лица разгладились и сделались опять красивыми и моложавыми. Это лицо поразило Эгберта, когда он взглянул на него, очнувшись от своего раздумья. Оно живо напомнило ему дорогое для него существо. Зависело ли это от матового освещения лампы, или сходство было вызвано игрой его фантазии, которая обманчиво представляла ему милый образ, но впечатление осталось, как ни старался Эгберт отделаться от него.

Он не решался произнести имя той, которая была для него олицетворением всего лучшего и святого. Даже воспоминание о ней в комнате парижской певицы казалось ему святотатством.

В это время подошел Бурдон и, постояв несколько минут у постели больной, сказал Эгберту:

– Ей лучше, но припадок может возобновиться. Я проведу здесь ночь. Сделайте одолжение, вернитесь к моим приятелям и скажите, чтобы не ждали меня.

Хотя Атенаис лежала с закрытыми глазами, но, услыхав последнюю фразу Бурдона, сказала:

– Пусть он останется; у него такое доброе лицо.

Эгберт опять сел у постели.

Атенаис открыла глаза и, протянув ему обе руки, проговорила с рыданием:

– Магдалена! Отдайте мне ее!

– Уезжайте скорее! – торопил Бурдон. – Она начинает бредить.

– Позвольте мне вернуться сюда, – сказал Эгберт взволнованным голосом.

– Разве только для того, чтобы составить мне компанию, – возразил Бурдон, – потому что ваша помощь не нужна здесь.

Но если вы непременно хотите этого, то привезите с собой шахматы. Вы еще не знаете, как длинна и утомительна ночь у постели больного и какие невеселые мысли приходят в это время в голову.

Цамбелли, простившись с Эгбертом, без всякой определенной цели бродил по улицам Парижа. В одиннадцать часов его ожидал император в Тюильри; в его распоряжении было больше часу времени. При том беспокойном состоянии, в котором он находился, ему всего приятнее было видеть вокруг себя людей, слышать говор и шум.

Откуда мог появиться страх, который он испытывал в карете? Разве Бурдон и Эгберт походили на убийц? Но тем не менее, оставшись с ними наедине, он чувствовал такой смертельный ужас, что кровь как будто застыла в его жилах. Не проснулось ли в нем то, что священники и суд называют совестью?

– Они застали меня врасплох! – оправдывал себя Цамбелли. – Их было двое против одного.