Овсянка

 – По своим нефтяным северам?

– Нет, – резко ответил Антон. – Поганый городишко, – добавил он помягче. – Нечего вспомнить.

– Так не бывает, – ответил Конан.

– А все-таки нечего. И вообще, о чем мне скучать? В Москве все есть.

– Так уж и все?

– Ага, – ухмыльнулся Антон и принялся сбивчиво рассказывать о том, как, слегка заплутав в районе Яузских ворот, наткнулся на развалины древней буддисткой ступы. Конан недоверчиво хмыкал.

– Да правду говорю! – пьяно бил себя в грудь Антон. – Даже морем запахло, соленым, холодным…

– Это как? Буддистская же…

– Ну ладно, – сдался Антон.

 – Церковь это была, на реконструкции. Но в темноте издали – похоже… Пиво кончилось.

– Как же море холодное, – продолжал недоумевать Конан, чуть покачиваясь. – А я все-таки уеду. Прикуплю домик, деревянный такой, прямо в центре, и уеду, вот увидишь.

Антон постепенно раздражался. Путь за добавкой оказался слишком длинным, и он мало-помалу трезвел. Пить больше не хотелось. Хотелось загрузить Конана в метро и пойти домой.

Все эти приветы из прошлого… Радости – на минуту, а мороки потом… Да еще нытье это ностальгическое.

Конан вдруг перестал умиленно бормотать и устремился к зданию торгового центра. «Зайдем в супермаркет, купим чего-нибудь поприличнее», – бросил он на ходу. Антон тоскливо огляделся по сторонам, раздумывая, как бы улизнуть, и увидел лошадь Человека с черным лицом.

В городе О. была только одна лошадь. В неряшливых клочьях бурой шерсти, костлявая от старости, одна-единственная лошадь – на весь городок, погребенный под холодным морским туманом вместе с тридцатью тысячами нефтяников, отчаянно тоскующих по материку.

Эту клячу, запряженную в телегу, Антон видел раз в два-три месяца: чаще у рынка, иногда – у овощного магазина или почты. Однажды – у здания НИИ, мирно дремлющую между двумя «Уралами». Каждый раз, заметив скособоченную фигуру, Антон торопился уйти. Он бы даже убегал, если б не стеснялся, – лишь бы не наткнуться на владельца этой лошади, Человека с черным лицом.

Антон никогда не задавался вопросом – болен ли был этот нестарый еще, судя по движениям, мужчина, было ли это чем-то вроде родимого пятна или просто странной несчастливой особенностью. Антон лишь знал – с самого раннего детства, с тех пор, как впервые увидел скособочившуюся в оглоблях лошадь и ее владельца, – что смотреть в это лицо страшно, страшно до одури, спазмов и холодного пота.