Внучка берендеева. Второй семестр

– Ага, раками…

– Почему нет? Зослава, голова кружится?

Надо мной склонился некто. Был он рыж и смутно знаком. Царевич? Кто – не различу.

– Кружится, – сказал он, наклоняясь к самому лицу. И веко пальчиком оттянул. – Конечно. Это вполне естественно… ее бы к целителям на пару деньков отправить.

Евстигней.

Точно.

Я голос узнала. А вот лица не разгляжу. Силюся-силюся, но никак. Не лицо – блин с конопушками.

– Я тебе, кстати, то же самое говорил, – отозвался Еська.

– На себя посмотри. Можно подумать, сильно отличаешься.

Это выходит что? Они в голову мою залезли?

– Нет, Зославушка. – Еська по голове меня погладил, а может, и не он, может, кто другой из царевичей. – Это ты у нас вслух думаешь. Презанимательные, к слову, мысли. Слушал бы и слушал.

– К целителям…

Евстигней отступил.

– А ты уверен, что эти целители ее до смерти не доисцелят? – Еська присел и руку на лоб положил. – Зося у нас девушка, конечно, крепкая, но вот… есть опасения.

– Тихо, – этот голос я узнала не сразу. Ерема был молчалив и неприветлив.

– Ты уверен?

Елисей?

Или Егор?

Стало быть, где бы я ни находилась ныне, но в месте сем собрались все царевичи… и раки. Лупоглазые. С очами синими, человеческими. Глядели они на меня столь печально, что разом вспомнились мне иные раки, коих пацанье Барсуковское со старого бочага таскало. Место было знатным, со стеною глиняною, сверху изрытою ласточками да стрижами, а снизу – от раковых нор зеркастое.

Варили их на берегу…

В животе заурчало.

– Ни в чем я не уверен.

Еремин голос отвлек и от раков, и от урчания, и от Еськиной ладони, коия уже не лоб щупала, а волосья мои перебирала, подергивала, будто проверяя, прочно ли на голове держатся.

Я моргнула раз и другой.

Раки не сгинули.

Рыбы тоже, но те были рисованы дивно, синими и зелеными, с плавниками-перьями. Уж не ведаю, в каких краях такие водятся.

Я лежала на кровати. На широкой такой кровати, периною толстенною застланной, одеялом пуховым по самый нос укрытая. Лежала и прела.

Гудение в голове улеглося.

Зато во рту стало сухо. Язык – что доска неошкуренная, горло – печка из колотого кирпича сложенная. И голос в той печи родится трескучий, глухой.

– Где я…

– Говорил же, сама оживет. – Еська руку протянул и сесть помог.

– И все-таки… – Евстигней глядел хмуро, небось, за раков обиделся.