Владетель Ниффльхейма

Яркого-яркого, как ничто иное в этом унылом мире.

– Юлька!

Ей кричат?

– Не слушай их, – говорит существо. – Не слушай.

– Не буду.

– Хочешь, я сыграю?

Ах, какое у него лицо! Юленька готова любоваться им вечность.

– Я сыграю? – вновь спрашивает он и, склонив голову, робко улыбается.

– Сыграй.

– Покрышкина!

– Джек, сделай же…

Скрипка тоже соткана из золота, но темного, почти черного. Струны на ней – волосы. Пальцы – смычок. Они нежно касаются натянутых нитей, и хрустальный звон заставляет Юленькино сердце замереть.

Звук за звуком. Как будто звезды сталкиваются друг с другом. Сыплют осколки прямо Юленьки на руки. Прямо на руки. Подставляй же! Лови!

И ближе… ближе… к воде.

Звезды тонут. Надо подобрать их. Помочь.

– Я играю для тебя, – говорит Златоглазый. – Я играю для тебя. Ты слышишь?

– Я слышу. Ты кто?

– Грим. Подойди поближе.

Юленька идет. Ей безумно страшно, потому что в глубине этих раскосых глаз опасно поблескивают осколки нефрита.

– Ближе… ближе… – Грим отступает и волосы – какие удивительные, длинные у него волосы – расплываются по воде сетью. Стоит прикоснуться, и Юленька запутается.

– Стой!

Разве может она стоять? Музыка зовет ее.

– Отпусти! Грим, ты слышишь?!

– Разве я держу? – спросил Он, и море превратилось в один огромный кусок нефрита, пронизанный золотыми нитями его волос. – Разве я держу ее?

Нет. Юленька сама. Ей так хочется. Вода обнимает ее и ползет по ногам.

И она позволяла дышать.

Алекс видел, как Крышкина – ну дура же! Дура! – шла к воде. Медленно, словно бы нехотя, но шла. И на крик не отзывалась. И Джек не отозвался, хотя он-то топиться не лез. Он просто брел себе вдоль кромки воды, а Крышкина так же упрямо брела в саму воду.

– Вниз! – скомандовала Снот и первой бросилась по склону. Она съезжала, растопырив лапы и дико визжа, не то от злости, не то от возмущения.

Только спустившись Алекс увидел это. Оно возвышалось над водой и было не столько огромным, сколько странным. Сплетенное из золотистых нитей, которые прорастали сквозь толщу моря, оно казалось металлическим, но вместе с тем – живым. Кожа сияла, как сияли и длинные волосы, накрывавшие существо подобно плащу.