Владетель Ниффльхейма

– Берегись! – крикнула Юленька, вскочив.

Алекс же снял пушинку с волос, понюхал, а потом и вовсе на язык положил.

– Сладкая, – сказал он и поежился. – Но все равно идти надо. Если не по болоту, то хотя бы по краю. А то мало ли…

Ветер поднялся внезапно, срывая перезревшие пузыри. Он сталкивал их друг с другом, высвобождая сладкий снег, и его становилось все больше, а опускался он все ниже, того и гляди коснется Юленькиных волос, осядет липкой сахарной ватой, которую потом не вычесать будет.

Юленьке и так с волосами тяжело! Она бы обрезала, но мама против.

Мама говорит, что у девочки должна быть коса, иначе это не девочка, а недоразумение. Но мамы нет, Алекс же уходит. И Юленька вынуждена его догонять.

Она бежит по краю болота, и мерзкая жижа всхлипывает под ногами. Юленька сама готова плакать. И спеша утешить, на щеки садятся пушинки. Прилипают. Уже не сахарная вата, но мошки, живые, холодные. Юленька хочет смахнуть, но Алекс хватает за руку.

– Бежим.

Побежали. Юленька не любит бегать.

И физкультуру тоже. Она устает быстро. И вообще она слабенькая – мама уверяла, что от рождения, а физрук – что от безделья. Он назвал Юленьку клушей, и конечно же потом две недели – бесконечно длинные две недели – Юленьку только так и называли.

А она не клуша! У нее просто не все получается.

– Давай, давай… – Алекс волок за собой, и Юленька бежала, хватая ртом воздух и живые снежинки. Они и вправду были сладкими, как сироп.

А кроссовки – мокрыми. И джинсы тоже. До самых колен болотом забрызгало.

– Быстрей.

Не может она быстрей! И вот-вот споткнется. Всегда спотыкается на кроссе. И сгибается от боли в боку, и бредет, лишь бы дойти до черты, стать и отдышаться.

А физрук орет. И свистит. Те же, кому повезло прибежать первыми, хихикают.

– Давай же! – кричит Алекс, и Юленька спотыкается. Падает в желтую слизь, рассаживая ладони о дно, а сверху вдруг наваливается мягкое и влажное, совсем как отсыревшее бабушкино пуховое одеяло.

– Юлька, держись!

Голос Алекса долетел издалека.

А тяжесть нарастала, грозя раздавить. Уже не одеяло – мягкая лапа чудовищного зверя, который дышал в спину, и дыхание это становилось ветром.

Ее вжимало в болото. Еще немного и Юленька захлебнется. Или ее раздавят.

Прямо сейчас раздавят.

Вот сейчас.

Уже скоро.

Но тяжесть исчезла, и холодный звериный язык лишь тронул шею. А потом стало тихо-тихо, почти как прежде. Но Юленька лежала, не смея открыть глаз. Только приподнялась на локтях.