По ту сторону жизни

И она ответила мне. Женщинам она отвечает куда чаще.

Я помню кровь, пролившуюся на алтарь. Я помню, как уходила из меня жизнь, и ощущение счастья, ведь мой сын будет жить. Почему она отступила? Не знаю. Знаю, что меня нашли там живой, хотя и обессиленной. А на следующий день Фердинанд заболел. Его сила, почти раскрывшаяся, ставшая уже привычной, покидала его, перебираясь в тело моего сына. Было ли ему больно? Да. И страшно. И муж мой впервые ушел из дома и не возвращался неделю, а после возвращения мы имели тяжелый разговор.

Он нанял лучших целителей, и Фердинанд выжил, однако перестал быть магом. Твой же отец поправился, и, более того, его дар, прежде подобный слабой искре, раскрылся. Он стал ярче и сильнее того, который был у Фердинанда, и не знаю, была ли в том воля Ее, но я радовалась.

Пусть кто-то иной говорит о совести и чести, но я радовалась. Мой ребенок выживет. И получит то, что по праву должно было принадлежать ему.

И это тоже было вполне объяснимо. Свое мы отдавать не любили, а уж добровольно уступить кому-то… Интересно, не по этой ли причине дядюшка покинул родительский дом, едва ему исполнилось шестнадцать лет? Удерживать его не стали.

А знает ли он? Я плохо разбираюсь в детях, однако почему-то мне кажется, что девять лет – уже тот возраст, когда происходящее вокруг худо-бедно воспринимается вполне адекватно. Вряд ли дядюшка сумел бы сделать глобальные выводы, но…

Утрата дара. Такое сложно пропустить или забыть. Дар – это… это нечто всеобъемлющее, ставшее твоей частью. И свой собственный, нестабильный, я ощущала ясно даже в те периоды, когда он внешне никак не проявлялся.

Забрать дар… Его блокируют преступникам, насколько я слышала. И слухи об этой процедуре ходят самые разнообразные, однако одинаково отвратительного толка. Главное, что все сходятся на одном: искусственное ограничение дара приводит к скорой смерти его носителя.

Дядюшка был жив. Относительно здоров, во всяком случае с виду.