Однажды в Лопушках

Он, пребывавший в некой непонятной полудреме – никогда-то с таким не сталкивалась, – встрепенулся, зашумел, загудел ветром в ветвях, пытаясь напугать незваных гостей. Да только мы не испугались.

– Идите по следу, – велела я, становясь на узенькую тропку, проложенную в зарослях шиповника. За прошедшие годы тот, казалось, разросся пуще прежнего, и шипы сделались длиннее. Темно-желтые, загнутые, они походили на звериные когти, и мне подумалось, что этот сад, он… неправильный.

Насквозь неправильный.

А потом подумалось, что и правильно.

Тропинка легла полукругом, будто и сад не желал подбираться близко к черному озерному стеклу. При дневном свете проклятый бочаг гляделся почти обыкновенным. Разве что слишком уж правильная форма, будто кто-то циркулем окружность вычертил. И вода черная, гладкая, что стекло. Даже на воду и не похожа.

– Мертвая, – тихо сказала Ксюха и себя обняла. – Надо же…

– Нормальная, – Васятка нос рукавом вытер.

Вот точно простынет.

– Нет, – Ксюха прикрыла глаза и качнулась. – Силы… силы из неё тянет, будто… там, на дне лежит что-то, воду мучит…

Светлые волосы Ксюхи задрожали, поплыли новорожденным туманом. И я ущипнула подружку.

– Клад? – с надеждою воззарился Васятка.

Ксюха покачала головой и вцепилась в Васяткино плечо с такой силой, что он охнул.

– Лазал туда? – спросила она.

И побелевшее вытянувшееся Ксюхино лицо было страшно. Хотя Васятка не испугался. Он у нас вовсе не пугливый.

– Я только окунулся разочек, – сказал и голову задрал. – Я не трус!

– Дурак, – Линка отвесила подзатыльник, но по-сестрински, любя. Она-то всегда братца хотела, у матушки спрашивала, пока не поняла, что в иных семьях мужчины не родятся.

Судьба.

– Потом на пруд пойдем, омыть тебя надо, – сказала Ксюха, пальцы разжимая. – И чтоб больше сюда не совался. Там… очень дурное.

И плечами повела.

А я Ксюхе поверила. Кому, как не ей про воду знать. И раз уж такое дело, то…

– Это Тимоха его подбил.

– Плохо, – Ксюха нахмурилась.

Теперь она смотрела на воду, и я тоже. И чернота её уже не казалась густой, дегтярною, скорее уж наоборот. В черноте этой виделась глубина.

Будто…

В зеркале.

В том старом зеркале, которое тетка убрала на чердак, потому как иные зеркала не след держать в доме, где дети есть. И еще скатертью расшитой занавесила. Только я… я ведь все одно гляделась.