Невеста

Мамино. Ему тоже нашлось место в сумке.

– Я поставлю на тебя защиту. – Макэйо рисовал на коже руны соком ежовника, бесцветным, но обжигающим. – Только, боюсь, надолго ее не хватит. Поэтому, родная, как только окажешься на месте – беги. Это твой единственный шанс.

– От кого бежать?

– Просто беги. Ты же найдешь дорогу домой?

Вот только дома ее не ждут. Дядя думает, что Торхилд мертва, и совсем не обрадуется ее появлению. Скорее всего даже поступит именно так, как следует поступать в подобных ситуациях.

Честь рода важнее жизни.

– Глупости. – Макэйо тоже успел ее изучить. – Нет ничего важнее жизни. Оставь пафосную чушь кликушам. Не стоит умирать из-за чести, долга или любви. Пока ты дышишь, ты можешь отыскать новую любовь. Или понять, что долг был не столь важен, а те, которые кричат о чести, весьма часто сами ее не имеют. Поэтому пообещай, маленькая псица, что постараешься выжить. Что бы ни случилось, но ты постараешься выжить.

Ему было сложно отказать, особенно глядя в глаза, светло-зеленые, как молодой лист папоротника.

– Вот и умница.

Его поцелуй – первый за последние два с половиной года, прощальный – был нежен. Проведя большим пальцем по губам, словно стирая след от этого поцелуя, Макэйо добавил:

– Я действительно буду о тебе помнить.

Он сам вывел Торхилд из комнаты и передал на руки альву в золотом панцире, добавив пару слов на высоком алири. Торхилд не поняла, но ей показалось, что Длинный Шип просит о чем-то. Она стояла, сжимая обеими руками сумку, и ждала.

– Закрой глаза, – велел сопровождающий.

И она подчинилась.

А когда открыла, то обнаружила, что стоит не в дворцовом коридоре, но… где?

Стены. Запахи. Свет и снова запахи. Так много, что голова идет кругом. И Торхилд чихает, пытаясь справиться с собой же.

– Ворота там. – Жесткие руки развернули ее, указав на серую стену. – Беги.

Торхилд не могла. Она стояла, озираясь, не в силах справиться с растерянностью и страхом.

– Беги же! – Сопровождающий ударил по лицу. – Быстро!

И она вспомнила.

Она бежала…

И стрелы подгоняли, напоминая, что будет больно. А Тора боится боли.

С детства. И бег длился долго, кажется, вечность. До того самого дерева.