На краю одиночества

Скорбница распрямилась, отряхнулась, вылепляя из тумана человека.

Голодная. И потому спешит.

А камень впитывает печать, но Глеб понимает, что времени ему не хватило. И сердце скачет, а тьма нашептывает, что самое время убраться. Печать? Что-то да сохранится, и, если повезет, этого хватит, должно хватить… подозреваемых будет не так уж и много. А оставаясь здесь, Глеб рискует.

– Ты как?

Уродливая фигура Земляного двинулась, и с ней мир пришел в движение. Закачался потолок, с пола поднялись клубы пепла.

– Не двигайся. Выдержу. И ты держи.

Пространство желало схлопнуться, а поврежденная изнанка спешила зарасти.

– Глебушка, мне так плохо. – Скорбница пусть и притворялась человеком, но была слепа. – Это ты виноват… ты, и только ты… если бы ты не ушел, если бы не оставил нас…

Она говорила только то, до чего сумела дотянуться.

И Глеб выдержит.

Держался же как-то до этого дня. И научился. В первый год было особенно плохо, чувство вины не отпускало ни на мгновение, а потом он как-то свыкся с ним, что ли.

– Почему ты позволил ему поступить так? Почему не остановил? – Она приближалась медленно, и юбка призрачного платья колыхалась.

Вот фигура задрожала.

– Почему? – спросил детский голосок. – Мне было так страшно…

– Ты не защитил нас…

Камень наполнялся силой. Еще немного. А кровь уже текла по лицу, и Глеб поспешно сглатывал ее, стараясь не смотреть.

– Почему… – следом за первой из стены выползла вторая тварь.

И третья.

Они сплелись, обмениваясь и силой, и знанием, и спешно распределили роли. Скорбницы неразумны, как и прочие проявления изнанки, однако легче от этого не становилось. Зацепившись за эмоции, они спешили насытиться.

А что может быть сытнее, чем человеческое горе?

– Ах, ах… – закружилась та, которая ближе. – Или дело в том, что ты ревновал? Ты тоже хотел к нам? Думаешь, я не знаю, как ты смотрел на меня?

Аксинья.

Обнаженная. Она не походила сама на себя, представляя скорее гротескную фигуру, рожденную подростковой фантазией.

– Ты бы спросил, мы бы позволили.

– Уходите.

Разговаривать со скорбницами бессмысленно. Они лишены слуха, они вовсе не способны понимать человеческую речь, но и молчать невыносимо. Впрочем, им явно что-то не понравилось, если обнаженная фигура поплыла, растворяясь меж двумя другими.