Лиса в курятнике

И один раз даже слезу выдавила.

Боярыни слушали. Качали головами, сочувствуя, и перстеньки пересчитывали. А заодно уж подмечали мелочишки нехорошие, навроде нездорового блеска в глазах, бледности кожи и синеватых ногтей.

И уж точно не остались незамеченными три целителя, денно и нощно оберегающие покой императрицы. Вот один одну скляночку подал, и по палатам поплыл характерный сладковатый запах валерианового корня. Вот другой с поклоном поднес кубок, в который черных капель накапал. Вот третий бутылью с пиявками потряс и часы извлек, солидные, луковичкой.

Мол, время для процедур.

И поднялись статс-дамы, подавая знак прочим, что окончена аудиенция.

– Красота, – неискренне сказала императрица, прикрывши очи, – требует жертв.

И взмахом руки боярынек отпустила.

А сама растянулась в кресле.

– Лешечек, останься с матушкой, – дребезжащий, усталый голос ее был слышен в коридоре, и лишь когда дверь закрылась, императрица вздохнула: – Когда ж это закончится-то?

Она отерла лицо, стирая пудру.

От пиявок отмахнулась, правда, велела на свиньях покормить. А вот валериановые капли выпила: нервы, они небесконечны.

– Представляешь, третьего дня пудру отравленную поднесли, и главное, яд хороший, трехкомпонентный. – Императрица вздохнула с немалым сожалением. – Сработал бы только в контакте с серебром.

Она повернула узенький серебряный перстенек, который носила не снимая.

– У нас такие не варят.

– Кто? – У Лешека в глазах потемнело. Ладно батюшка – что на царя покушаются, это привычно, обыкновенно даже, ибо государство без смутьянов что дворовый кобель без блох.

– Так разве ж выявишь? Подсунули Заточным, но они точно непричастны. Мелкое дворянство. Явились дочку при дворе пристроить. Кстати, довольно смышленая особа. На редкость здравомыслящая и не без толики таланта.

– Мама!

– Что мама? Между прочим, мой отец в твои-то годы трех детей имел.

– Ага, а после еще с дюжину народил, только каждого от другой жены.

Мамину оплеуху цесаревич принял со всею возможной сыновней покорностью.

– Бестолочь…

Лешек вздохнул, признавая истинную правоту матушки: как есть бестолочь. Редкостнейшая. И в извинение он налил вина, не забыв прикоснуться к кубку перстнем. Правда, если яд многокомпонентный…

– Успокойся, – императрица Веревия усмехнулась, – змеевна я али нет? Меня отравить – постараться надобно. Но утомляет, да… А ты с чем явился?

Пришлось рассказывать и стараться, чтоб сие на жалобу не походило.