Хельмова дюжина красавиц. Ведьмаки и колдовки

– Я не подглядывал, – поспешил оправдаться Себастьян, болезненно кривясь, точно сама необходимость разговаривать с Евдокией причиняла ему немалые мучения. – Я наблюдал.

– Принципиальное различие.

– Дуся!

– Ваша сестрица меня ненавидит! – пожаловался Себастьян, поджимая губы…

…ишь, развалился.

– Дуся, – Аленкины брови сдвинулись над переносицей; и, таки оторвавшись от пациента, которого, судя по Аленкиному виду, она готова была лечить хоть всю ночь напролет, и желательно не в Евдокииных покоях, она встала, – Дуся, это же…

Себастьян Вевельский с готовностью закрыл глаза, показывая, что подслушивать не намеревается и, вообще, находится если не при смерти, то всяко в глубоком обмороке.

– Дуся… – Аленка взяла сестрицу под руку и зашептала: – Я понимаю, что получилось нехорошо и ты на него обижаешься… но это же живая легенда!

– К сожалению…

– К сожалению, легенда? – Себастьян таки не удержался и приоткрыл глаз, на сей раз правый.

– К сожалению, живая, – поправила Евдокия и, погладив верный канделябр, добавила: – Пока еще.

– А теперь она мне угрожает!

Боги милосердные, какие мы нежные. А вот хвост из-под ноги правильно убрал, и не то чтобы Евдокия собиралась наступить, но пусть конечности свои, включая хвост, при себе держит.

Евдокия руки от канделябра убрала и, выдохнув, велела:

– А теперь рассказывайте.

– Что? – в один голос поинтересовались Аленка и Себастьян.

– Все.

– Все – будет долго… – Себастьян вытянул дрожащую руку и, указав на кровать, попросил: – Подай простыночку прикрыться, а то неудобно как-то.

Покрывало Евдокия сдернула.

– Дусенька… – Аленка присела на стул у двери и еще руки на коленках сложила, – потерпи…

– Хватит. Я уже натерпелась.

…и Лихо, который заглянул, хотя еще и не вечер…

Появился и исчез.

Уступил.

Бросил? А кольцо тогда почему? И Евдокия трогает его, пытаясь успокоиться, только получается не слишком хорошо.

– Или меня вводят-таки в курс дела, или мы уезжаем. Сегодня же.

Аленка сложила руки на груди, демонстрируя, что с места не сдвинется. Упряма? Пускай. В Евдокии упрямства не меньше.

– Я тотчас телеграфирую маменьке. Полагаю, она меня поддержит. Да и не только она. О нем я тоже молчать не собираюсь. Этот фарс, который конкурсом называют, завтра же закроют. И не надо мне про тюрьму говорить. Тюрьмы я не боюсь.

– Она не всегда такая… – словно извиняясь, произнесла Аленка. – Злится просто…

– И колбасу прячет.