Дикарь

Пара месяцев, и они сделают из него если не человека, – магистр мерзенько хихикнул, – то всяко годное его подобие.

– А привязка?

– Тоже состоится в несколько этапов. Вы привезли с собой кровь?

– Как вы и просили.

– Отлично. Тогда позвольте… нет, вы сами, я просто открою ему рот.

Миха стиснул зубы, но между ними, выдавив пару, просунули какую-то железяку.

– Силен. Не волнуйтесь, господин. По завершении ритуала в мире не найдется существа, более преданного вам.

В горло полилось что-то горячее.

И сладкое.

Настолько сладкое, что боль отступила, и Миха даже почти вспомнил, кто он есть.

– А теперь повторяйте за мной. Нам удалось получить его истинное имя, хотя он и сопротивлялся, но мои помощники знают свое дело.

Миха жадно облизал губы, хотя что-то подсказывало, что не стоило вот так доверять ублюдку.

Ублюдкам.

Над головой зазвучал голос. И слова, им произносимые, были незнакомы. Но слова эти зачаровавывали. Миха слушал.

Один голос.

Другой.

Слушал и… имя так и не назвали. Странно.

Простое ведь.

Тягучие голоса труб проламывали утренний туман, разрывали его на клочья, которые все одно не спешили таять. Цеплялись за острые шпили. Расползались по крышам, по стенам, и только после падали на мощеные белым камнем дороги.

И следом за туманом таяли прочие звуки.

Великий Мазатлан, Благословенный город, замер за мгновенье до удара гонга, который возвестил бы начало нового дня.

И вот, облаченный в белые, знаком траура, одежды, Верховный жрец поднялся на вершину пирамиды, воздел руки к солнцу, испрошая поделиться милостью своей. На выбеленном предрассветном небе еще поблескивала звезда, но вот первый луч коснулся Дворцовой башни, воспламеняя драгоценное Сердце, поставленное на вершине её.

Руки жреца опали.

И повинуясь знаку, немой раб, прикованный к гонгу навеки, ибо такова была воля Богов, потянул за веревку. Било качнулось, отклонившись сперва нехотя, не желая расставаться с тишиной, но вот огромный язык его коснулся бронзы.

Жрец поморщился.

Столько лет прошло, столько исполнено ритуалов, а он все никак не привыкнет к этому вот, первому удару, пробирающему, казалось бы, до самых костей.

Он посмотрел на небо.

Поморщился.

День ожидался до крайности неприятным. Но все же открывал ряд возможностей, над которыми Верховный думал в последние дни.

И месяцы.