Дикарь

Он покачнулся, а потом медленно, словно нехотя, стал заваливаться на бок. Миха успел соскочить и даже отбежал, чтобы в конец не изваляться: бока зверя покрывал слой желтоватой слизи, которая защищала мех.

Дернулись задние лапы.

И зверь затих.

Совесть вновь очнулась, нашептывая, что животное-то не виновато. Что убивать надо людей. Особенно тех, кто Миху изуродовал. И Миха с совестью согласился.

Убьет.

Обязательно.

Босые ступни Верховного коснулись шелковой глади ковра. И он привычно упал ниц, вытянув руки вперед.

Слаб человек.

И духом, и телом. Особенно телом.

– Встань, мой друг, – прозвучал мягкий голос.

Не сразу прозвучал. И эта пауза, почти неощутимая, больно царапнула сердце. Неужели за те две седмицы, которые Верховный провел в подземельях, в молитве и аскезе, что-то да произошло? Слухи? Сплетни? Или ему просто показалось?

Темнокожие рабы помогли распрямиться.

Подняли.

– Присядь. Раздели со мной трапезу, – Император поднял вялую руку, указывая куда-то вглубь залы. И сердце замерло. А что, если гнев его был куда более глубок? Что, если поднесут за столом чашу с ядом? Или, паче того, ляжет змеею на шею удавка?

Или…

Жреца уложили на низкое вытянутое ложе, покрытое шкурой горного льва. А ложе поднесли к столу.

– Я давно желал видеть тебя, – в голосе Императора звучала тень упрека. – Но мне сказали, что ты там, куда нельзя ступить человеку непосвященному.

– Прости, мой повелитель, – жрец прижал обе руки к груди. – Я исполнял обычай.

– Молился.

– Да.

Поднесли глубокую чашу воды, на поверхности которой плавали желтые лепестки. От воды тонко пахло ароматными маслами, но запах этот лишь усилил то странное беспокойство, от которого Верховный не мог отделаться с самого утра.

– Что ж, я рад, – Император первым опустил руки. – Ибо знаю, что никто так не усерден, не искренен в молитве, как ты, друг мой.

– Благодарю, – теплая вода обняла пальцы.

А потом их ловко, подбирая каждую каплю, отерли мягчайшими полотенцами.

– И знаю, что ты верен мне. Как был верен и моему отцу.

Нехороший разговор.

Опасный.

И сердце вновь сжимается. А рабы вносят огромное блюдо мяса, запеченного с ароматными травами да кореньями. Император первым выбирает кусок, чтобы протянуть его Верховному.

Высочайшая честь.

И опасность не меньшая.