Жулик

Бабы, порвав пакеты, мерили трикотаж, мужики, кряхтя, надевали обувь. Вещдоки на глазах превращались в конфискат!

Начались допросы. Мы врали, перекладывая вину друг на друга, однако следак, открыв УК, дал понять: с нами не шутят. К тому же попали мы в Адыгее, где рассчитывать на сочувствие не приходилось.       Вечером меня завели в кабинет начальника. За большим столом сидел маленький человечек в гражданском костюме, белой рубашке и черном котелке. Выпученные глаза, идиотский вид и крашеные усы делали его похожим на героя Этуша в известном фильме.

Не хватало только гвоздики за ухом.

Раскрыв опасность деяния, «товарищ Саахов» для виду пожурил и вынес судьбоносное решение:

– Тебя отпущу под подписку. На закрытие дела отца привезешь. Друга арестую: прыткий очень.

Я понял, что менты хотят денег.

Дома уже знали. Мама плакала. Отец, не понимая, что случилось, выглядел подавленным и не знал, как поступить.

Первым сориентировался дед.

– Сопли не распускай! ? сказал он, и мы поехали к Давиду Ароновичу, его приятелю и адвокату.

Я рассказал подробности. Старый еврей внимательно слушал и, кивая головой, писал. Закончив, я ставил их вдвоем и вышел на улицу.

? Ну что? – спросил я, когда появился дед.

– Все плохо… – растерянно сказал он.

Исход дела зависел от того, как следствие разделит шмотки. Если поровну, то это крупный размер и каждому светит лагерь. Докажут мою меньшую часть – считай повезло: отделаюсь условным. Все зависело от хачей – вернее, мзды, которую они хотели. Однако мой законопослушный отец не умел давать взяток.

Он просил, убеждал ментов не ломать сыну жизнь, уверяя, что интеллигентная семья и общество исправят его лучше тюрьмы. Те улыбались, скаля фиксы, кивали головой и ждали денег, а не получив их, предъявили по полной: статья 154, часть 2, «крупный размер», до пяти лет. Я думал, что все обойдется. Горбачев объявил перестройку, в Москве перестали гонять фарцу, а участковый, подписывая характеристику, обнадежил:

– Не ссы, не посадят. Время не то.

«Химию» дадут или условным отделаешься.

Ментовская телега дошла до института быстро, возбудив наших комсомольцев. Собрали сходку и, назвав меня отщепенцем, выгнали из ВЛКСМ. Вреда в этом для себя я не видел. В школе подобное уже было, но папа тогда, волнуясь за свою карьеру, включил связи, и хулигана вернули в организацию.

Волновало другое: быстрее защитить диплом, поэтому на практику я ушел одним из первых. Писать его мне предстояло в НИИ «Экономики» при МАПе.