Самец

Он говорил, переступая с ноги на ногу, выпрямившись всем телом и гордясь своим занятием. Она снова принялась срезать люцерну, выставляя грудь вперед с каждым взмахом серпа.

– Это дает тебе много денег? – спросила она.

– Иногда – много, а другой раз – немного. Я человек неприхотливый.

Она спросила, как он устраивается с продажей.

Это зависело от обстоятельств. Бывает, что он относит набитую дичь в город с наступлением ночи. У него происходят свидания с купцами. Продажа совершается за чаркой водки. Но случается, что купцы заходят к нему.

Хотя это всегда затруднительнее, ибо ему частенько приходится ночевать в гостинице «под открытым небом», исключая дней ненастья, которые он проводит у своих приятелей-дровосеков. В конце концов, все люди на свете оказывались его друзьями. Ни к кому он не питал ненависти, впрочем, если не считать этих разбойников-жандармов. Он говорил о них с презрением, вскидывая плечами.

Ищи-Свищи замолчал. Из осторожности он остановился. Постоянная война с животными приучила его держаться настороже, и он сам был теперь удивлен, что так много наговорил.

– Это я все больше так, чтобы посмеяться, – прибавил он.

Она пристально взглянула на него.

– Ты меня боишься?

– Нет.

– Ты не боишься, что я тебя выдам?

Он вызывающе проговорил:

– О, я-то? Мне это совсем все равно.

Настала минута молчания. Потом он спросил, в свою очередь, ее, кто она?

– Я дочь Гюлотта. И эта ферма наша.

И, обведя рукой кругом, прибавила:

– И вот это все, до самой изгороди, которая вон там виднеется.

И еще у нас есть луга по ту сторону пруда.

Он передернул плечами.

– А я все-таки богаче тебя. У меня есть все, чего я только захочу. Если бы нашелся кролик на вашей ферме, он принадлежал бы мне. Я – господин барон всюду, где я бываю, да.

Он спросил, как ее зовут.

– Зачем тебе?

– Да просто так, чтобы знать.

Она звалась Жерменой. У нее были три брата. Младший находился в пансионе; ему шел восемнадцатый год. Он умел играть на рояле.

Два старших работали в поле. Она остановилась и вдруг расхохоталась, уперев руки в бока.

– Отгадай-ка, сколько мне лет?

– Девятнадцать, небось?

– Прибавь еще два. Видишь, я уж совсем старуха.

– Ерунда. Это самая настоящая пора для любви, – промолвил он через некоторое время.

– О… для этого-то!

Она подняла голову, казалось, желая сказать, что она об этом совсем и не думала. Но у него была своя мысль. Ревнивое любопытство побуждало его спросить.