Дедушка на золотой цепочке

Павел вдруг спросил:

– Не кажется ли вам, что мы что-то забыли?

– Паша, ты чё? Мы ведь сверились по тому огромному списку, который ты сам не раз дополнял! Не может быть, чтобы забыли. Веня, ты согласен со мной?

– Ладно, потом узнаем, что добавить и что убавить. Усилим охрану и возвращаемся в Москву, а завтра вернёмся сюда вместе с иностранцами.

– Кстати, – вспомнил Венедикт, – большая группа журналистов во главе с Анастасией уже разместилась в Серебряных Прудах и готова приехать сюда. А помог нам в их размещении тот самый местный богач и владелец земельных угодий Марлен Арутюнян, невиновность которого усердно отстаивала Анастасия.

– Я бы не сказал, что отстояла! Три года условно – это не оправдание.

– Серж, ему ведь светила десятка в колонии строгого режима! А теперь он предоставил для размещения журналистов свои нехилые хоромы в Серебряных Прудах и тихо отсиживается в рублёвском особняке с известной певичкой, исполняющей пошлятину. Пользоваться теми хоромами он просил и всех нас, и думаю, что мы туда отправимся после банкета.

Венедикт хотел ещё добавить, что старший брат Марлена, недавно умерший из-за цирроза печени, стал их первым заказчиком на превращение в искусственный алмаз, но передумал, опасаясь порицания многочисленной родни.

Вечером того же дня трое уже были в Москве. По дороге Сергей вдруг очень отчётливо, до мелких деталей вспомнил, как в студенческие годы их курс на полмесяца отправили дождливой осенью в какой-то убогий совхоз на уборку картошки, как они мёрзли в хлипких домиках, предназначенных для жаркого лета, как разогревались водкой.

– А совхозишко тот случайно не имени ли Крупской был?

– Точно, имени той самой сучки рыжего сифилитика! А ты, Венька, откуда знаешь?

– Да от сестры Лионеллы, она тоже туда ездила.

– Постой, дай сообразить! Твоя Лионелла, насколько я помню, окончила консерваторию по классу скрипки!

– Ну и что с того? Ты хочешь сказать, что скрипка и уборка картофеля несовместимы? А товарищ Гришин, первый секретарь Московского горкома, так не считал! И консерваторским руководителям, пришедшим к нему с надеждой отмены срыва занятий, он сразу осадил словами: «Никому не позволено охаивать линию партии».