Последний сеанс

– Мадам, я вам приказываю, сядьте!

Он отчаянно извивался в своих путах, но мадам Экс хорошо сделала свое дело: он был беспомощен. Ужасное ощущение надвигающейся катастрофы охватило его.

– Ради бога, мадам, сядьте! – закричал он. – Помните о медиуме.

Мадам Экс повернулась к нему и хрипло рассмеялась.

– Какое мне дело до вашего медиума? – крикнула она. – Мне нужна моя дочь.

– Вы сошли с ума!

– Моя дочь, говорю я вам. Моя! Моя собственная! Моя плоть и кровь! Моя малышка вернулась ко мне из мира мертвых, живая, она дышит…

Рауль открыл рот, но не мог вымолвить ни слова.

– Маман!

– Иди ко мне, моя малышка! – крикнула мадам Экс.

Она резким движением обхватила руками свою дочь. Из-за занавеса раздался долгий вопль, полный страдания.

– Симона! – закричал Рауль. – Симона!

Как в тумане, он видел, как мадам Экс промчалась мимо него и отперла дверь, а потом услышал удаляющийся звук шагов на лестнице.

Из-за занавеса все еще доносился ужасный, пронзительный, непрерывный вопль, Рауль никогда не слышал ничего подобного. Вопль закончился ужасным бульканьем. Затем раздался глухой стук упавшего тела…

Рауль с маниакальным упорством старался вырваться из пут. Ему удалось сделать невозможное, он с неистовой силой разорвал веревку. Когда он с трудом встал, вбежала Элиза с криком:

– Мадам!

– Симона! – закричал Рауль.

Они вместе подбежали и раздвинули занавес.

Рауль отшатнулся.

– Боже мой! – прошептал он. – Красное… все красное…

Голос Элизы, хриплый и дрожащий, произнес рядом с ним:

– Значит, мадам умерла. Это закончилось. Но скажите, мсье, что случилось? Почему мадам так съежилась, почему она вдвое меньше своего обычного размера? Что здесь происходило?

– Я не знаю, – ответил Рауль. Его голос поднялся до крика. – Я не знаю! Я не знаю! Но я думаю… я схожу с ума… Симона! Симона!

В сумраке зеркала

Мне трудно объяснить то, что случилось.

И тем не менее меня иногда мучает вопрос – а как бы все пошло дальше, если бы я вовремя обратил внимание на одну чрезвычайно важную деталь, истинное значение которой стало мне ясным лишь через многие годы? Обрати я внимание – и, наверное, жизнь троих людей сложилась бы совсем иначе. И эта мысль, надо сказать, порою меня пугает.